Dom durakov
http://www.kinoart.ru/magazine/01-2004/repertoire/homewardbound20104/
http://www.cinema.vrn.ru/reviews/houseoffools.shtml
http://opankey.com/films/dom_durakov
Blokpost
http://old.ctb.ru/public/298
http://kinokritik.by/node/528
http://www.ce-review.org/99/6/kinoeye6_horton2.html
http://www.variety.com/review/VE1117913852.html?categoryid=31&cs=1
http://www.kino-teatr.ru/kino/art/kino/204/
http://www.imdb.com/title/tt0196381/usercomments
Кевин Брондум
Два фильма о чеченской войне:
«Дом дураков» и «Блокпост»
Два недавние Российские фильмы, «Блокпост» и «Дом дураков» представляют крепко контрастирующие изображения чеченской войны. Сообщения в фильмах не так различаются, до степении, что ни тот ни другой не поддержает чеченскую войну в особенности, и тоже не поддержает войну вообще. Но кажется, что режиссёры «Блокпоста» больще интересуются верным изображением ситуации, чем распространением тесиса, что эта война полностю бессмысленна. Нетонкое, очевидное антивоенное намерение в «Доме дураков» умаляет качество и силу фильма, который в болшинстве отношений больше выдается, чем «Блокпост». Есть много, в обоих фильмах, что критик может принимать во внимание, но я намеруюсь ценить и сравнить их ответы на важные вопросы о чеченской войне. «Дом дураков» явно ловко изготовленный фильм, но фильм может быть артистичный и наглядно красивый, и одновременно предлагать упрощенческие, детские идеи.
В самой «иконической», иронической, и красивой сцене в «Доме дураков», главная героина Жана (добросердечная, красивая, сумасшедшая русская девушка) стоит среди хаоса битвы, плакая не из боязни, но из–за того, что свой любовник (чеченский солдат, который оккупировал её болницу, а теперь отступал, с отрядом повстанцев) только что её оставил. Безутешная, Жана пристально глядеет, куда своего возлюбленный Ахмед только что пошёл, и продолжает играть на аккордеоне, который она держает. За Жаной, на фоне, геликоптер нападает с огненным взрывом на землю. Её шапка слетает с головы, но Жана продолжает играть, одновременно говоря любовнику «Я тебя люблю. Не убивай меня.» Сидея в середине поля сражения, она только боится смерти с разбитого сердца.
По словам кинорежиссёров, «поводом для этого фильма послужила реальная история». Сюжет фильма о живущей в болнице группе психически больных, покинутых медперсоналом во время войны. Идея реагирований сумасшедших людей имела для режиссёров какую–то притязательность как потенциальный предмет обсуждения, и стоит спросить, почему. Несмотря на то, что давно стал речевым штампом, кажется, что этот вопрос ещё интересовал режиссёров: Настоящее сумасшествие в сумасшедшем доме, или в «нормальном» человеческом обществе? Кажется, что режиссёры подвели итог, что война –– самое сумасшедшое человеческое поведение. Фильм однозначно пацифистический. Но вопрос возникает когда зритель смотрит такую незабываемую сцену в фильме, как сцена сражения в «Доме дураков»: Хотят ли режиссёры доказать что-то о персонаже, т.е. о Жане, или хотят ли, чтобы зрители сочувствовались и согласились с героиней? Это не первый раз в фильме, когда Жана играет на аккордеоне, чтобы успокоить конфликт или панику. Это не первый раз в фильме когда зрители видят её выдумывать, что она сама может показать всему миру выход из конфликтов, просто играя музыку, чтобы они забыли о проблемах и танцевали вместе. Эта сцена показывает, что все, которые ищут простых выходов из конфликтов так сумасшедшие, как Жана, которая не замечает когда геликоптер взрывается на расстоянии 30 метров? Мир – это просто нелепый сон дураков? Кажется, что сцена битвы выражает эту сложность: Вести войну сумасшедшо, но попытаться найти простые выходы из войны – не менее сумашедшо.
Эта сцена может быть является признанием режиссёров, что их призвание, т.е. улучшать сложные ситуации, как чеченская война, посредством создания искусства, составляет абсюрдным стремлением в конечном счёте. Но это признание не служит достаточным оправданием самых детских мнений, выраженных в фильме. Не восполняет самомнение и наглость режиссёров в том, что они относятся несерьёзно к причинам продолжения этого ужасного конфликта. В другой сцене, русский и чеченский капитаны, говоря во время перемирия, узнают, что свои полки сражались бок о бок в Афганистане, и делят момент дружеской ностальгии. Когда русские солдаты пойдут, капитан сознательно оставляет снаряды с врагом, говоря, что он в долгу чеченского капитана, потому, что его полк спасал его жизнь в Афганистане. Цель этой бессмысленной виньетки –– показать нелепость насильственного конфликта между людьми, которые не имеют причину, чтобы ненавидеться. Трудно поверить самонадеянности режиссёров, которые притворяются, что говорят от лиц людей, вовлеченных в этих военных действиях. Это не только глупость, но и оскорбление. (И ввиду этой нечувствительности, мне кажется, что выбор психиатрической болницы, как помещение этого фильма, вероятно был эксплуататорский.)
«Блокпост» –– фильм с менее честолюбивыми, скромнее целями. Фильм не очень оригинален, и не так художественный, как «Дом дураков», но эффективно показает как живут солдаты на бражеском земле. Уже есть много фильмов об этой теме (как пригоршня классических американцких фильмов о Вьетнаме), и поэтому опыты солдатов дисциплины и порочности, юмора и боязни, лояльности и предательства – только интересны до известной степени. Но персонажы вызывают сочувствие, и главный сюжет, о неправильном понимании, который приводит к незаслуженным смертям двух существенно невинных солдата –– волнующий в известном, скромном смысле.
Фильмы Алексея Балабанова всегда показывают уродливую сторону человеческой природы. В «Брате», «Брате 2», «Войне», и «Жмурках», персонажы демонстрировали крайности насилия и жестокости, на которые люди свободные. «Про уродов и людей» являлся наглядным изображением сексуалного извращения. Хотя уровень греховности злодеев в «Грузе 200» беспрецедентный, прошлое этого фильма видно в его преждебременном творчестве «Про уродов и людей». «Про уродов и людей», как «Груз 200», рассматривает темы сексуалной греховности, замаскированных и незаконных дел, и использование запугивания и силы принуждения, чтобы заставить нормальных людей участвовать ненормальные акты. И в том и в другом фильме, автор попытался воспроизводить атмосферу другой исторической эры: 80х годов в Советском Союзе в «Грузе 200», и конца викторианской эпохи в Санкт-Петервурге в «Про уродов и людей». Результат в обоих фильмах – пост-модернистское разоблачение незамеченных и бесчестящих аспектов жизни этих периодов. Эта рецензия обсуждает «Груз 200», второй и самый недавний фильм Балабанова использующий эти техники и относящийся к этим темам.
Советский пейзаж, где сюжет этого фильма случается –– высочайшо унылый. Нет ничего красивого в этом фильме, но он визуально великолепен. Музыка имеет подобный ресультат: Она ужасная, но отлично произбедёт известной сенсации.
Не надо больше говорить о сюжете: надо увидеть фильм, чтобы верить, что произходит. Просто надо сказать, что фильм может быть изображает самое отвратительное обращение с человеком когда–нибудь виденное в фильме. Не надо идти на этот фильм с бабушкой. И более того, есть только два или три приятных персонажов в всем фильме: вьетнамский помощник на ферме, где все проблемы начинаются, и второстепенный персонаж Михаил, брат Артема, профессора научного атеизма, и его дочь, которая почти никогда не показывается на экране. О темах фильма тоже есть мало, что стоит сказать. Используя единственные способы, Балабанов дает свое собственное мнение о Собетском Союзе, и заявление так скандально и агрессивно, как мы можем ожидать от Балабанова.
Бывают никакие зрители, которые скажут, что не смотря на то, что режиссёр хотел создать, «Груз 200» по существу является фильмом ужасов. Фильм очевидно более изощренный большинства фильмов ужасов, но сюжет, о двух небрежных юношах, которые называются в страшной ситуации и становятся жертвами психопата, составляет классическим примером сюжета этого жанра, над которой Балабанов безусловно хотел смеяться. Но на самом деле, в добавление аллюзией на «Texas Chainsaw Massacre» (критик, которого зовут «Ardvark» на сайте «http://twitchfilm.net/site/view/iffr-2008-cargo-200-review/» заметил похожесть между внутренними частями домов в «Грузе 200» и этот фильм) и похожие фильмы, «Груз 200» не поддаётся классификации: Фильм одновременно грозный и уморительный, устрашающий и остроумный. Может считаться политической сатирой, тёмной комедией, или исторической драмой. «Груз 200» был бы художественно успешный фильм в любом жанре, и это наверно значит, что фильм истинным шедевром.
Nothing to Lose and Little to Gain:
Self-Preservation and the Nature of Resistance and in Shalamov’s Kolyma Tales
A theme of how to react to unjust punishment unites Shalamov’s Kolyma Tales into a whole work. His accounts of how he and his fellow inmates resisted the authorities who imposed this suffering on them are pessimistic, stoic at best: Resistance by the prisoners in Kolyma Tales is not for the sake of preserving dignity, experiencing rebellious triumph or for any high ideals of throwing off the yoke of oppression. It is a necessary resistance, the resistance that belongs to and originates in the individual’s barest instincts. The narrator and the other prisoners he observes are forced by drudgery and cruelty to become almost mechanical in their behavior, accepting the treatment and tasks given them and only resisting when they find themselves physically incapable of performing according to expectation. There is no redemption or catharsis to be gained from this suffering of punishment, as in a Dostoyevsky novel, but even with the minimal range of emotion and thought that is possible in this hopeless environment, Shalamov finds rudimentary forms of courage and selflessness in the individual, and loyalty among comrades, proving that even the dehumanizing conditions of a totalitarian prison camp are insufficient to destroy everything that is admirable in human nature.
A sentence from «Ягоды» (“Berries”) clearly illustrates both the effects of prison life on a prison-camp inmate’s attitudes and behavior, and the form that this deliberately inflicted punishment often took. (As it is unclear to what extent this story is autobiographical, the reader should not assume this is an accurate narration of one of Shalamov’s first-hand experiences in prison, but it can be assumed that if this story does not describe an event in which he was personally involved, it was probably at least informed by something he heard about or witnessed. In any case, I will not assume the narrator is interchangeable with Shalamov, but I will assume he can be understood to express Shalamov’s thoughts.) The narrator, an old prisoner, describes his response to a beating from the guards, which he receives as punishment for lying in the snow, too exhausted to move when the rest of his unit is ready to move:
«Мне было все равно. Я не выносил розовощеких, здоровых, сытых, хорошо одетых, я не боялся. Я согнулся, защищая живот, но и это было прародительским, инстинктивным движением - я вовсе не боялся ударов в живот. Фадеев ударил меня сапогом в спину. Мне стало внезапно тепло, а совсем не больно. Если я умру - тем лучше» (т. 1, с. 51).
What kind of resistance is possible, given this kind of cynicism among the prisoners, and their inability to form any ambitions higher than satisfying their own hunger and surviving the winter? The story «Сгущенное молоко» (“Condensed Milk”) provides a possible example: When Shestakov, a fellow prisoner who holds the relatively privileged position of engineer, tries to enlist the narrator’s collaboration in an escape plan, the narrator suspects him of being an agent provocateur and informant. He pretends to agree, but says he will need to build his strength up and asks for condensed milk, which is scarce in the camp and rarely given to manual laborers. When Shestakov procures the milk, the narrator drinks it and then says he has changed his mind. At the outset, the narrator manipulated of Shestakov not as a matter of principle or due to a sense of duty to be subversive. It is not an act with any ethical or political motivation, he is driven by hunger to seize the opportunity to get some extra food from someone more privileged. Besides, as the narrator points out at the end of his story, «Две банки сгущенного молока не такое уж большое дело, в конце концов» — in other words, the act did not deal a major blow to the oppressor. However, his sense of satisfaction, even pride, after having cheated Shestakov out of two cans of condensed milk is unmistakable. What is important here is that the pleasure derived from resistance is an afterthought, it is incidental. These prisoners do not seek to be subversive or defiant because they object to the conditions to which they are subjected. Their only motivation for resisting is not principles or emotions, but basic, physical necessity: hunger, exhaustion, or some hope of alleviating the atrocious deprivation and pain of their everyday lives. To this extent they have indeed been dehumanized: they have been forced to live and think like animals, whose only goal in life is to survive, and whose only ambitions are fulfillments of basic necessities. This does not prevent them, however, from feeling some small sense of satisfaction, pleasure, or even victory when they realize their defiance of the rules has caused trouble for the enforcers.
Even the potentially heroic prison break story «Последний бой Майора Пугачёва» shows a similar pattern. It is about an escape from a northern gulag by veterans of the Great Patriotic War story (“Major Pugachev’s Last Fight”) in the late 1940’s, executed by prisoners from a later “generation” than Shalamov’s. (This is one story from the Kolyma Tales that is certainly fictional, at least in part: The characters may, at most, have been his acquaintances, but the events are recounted in more detail than second-hand information could have supplied, and Shalamov certainly was not a member of the escape party in the story.) The group is made up of prisoners in a different “generation” from Shalamov’s. Shalamov had been sentenced during the early tumultuous years of the Soviet state. The characters in “Pugachev” are from the wave of new prisoners who entered the camps in the late 1940’s, mostly former Red Army soldiers who had been held as prisoners of war in Germany and Italy. At the end of the war, these returning soldiers, whose loyalty the Communist Party considered suspect after their exposure to Fascist and Western propaganda, were sent to gulags for re-indoctrination. A certain courage and confidence acquired during the war set these men apart from the prisoners of Shalamov’s generation, who had long since had their wills broken. An account of a typical interaction between these new prisoners and the older generation illustrates the difference between the resignation typical of Shalamov’s generation and the relative boldness of the newcomers:
«Новички спрашивали у уцелевших "аборигенов":
- Почему вы в столовой едите суп и кашу, а хлеб уносите в барак? Почему не есть суп с хлебом, как ест весь мир?
Улыбаясь трещинами голубого рта, показывая вырванные цингой зубы, местные жители отвечали наивным новичкам:
- Через две недели каждый из вас поймет и будет делать так же.
Как рассказать им, что они никогда еще в жизни не знали настоящего голода, голода многолетнего, ломающего волю - и нельзя бороться со страстным, хватывающим тебя желанием продлить возможно дольше процесс еды,- в бараке с кружкой горячей, безвкусной снеговой "топленой" воды доесть, дососать свою пайку хлеба в величайшем блаженстве.
Но не все новички презрительно качали головой и отходили в сторону.» (т. 2, с. 109).
Shalamov’s meetings with the new generation may have been his first encounters with anyone in the camp still credibly capable of heroism—which is to say acts of resistance carried out for the sake of something loftier than the fulfillment of a physical need: honor, principles, dignity, or justice. “The Last Battle of Major Pugachev,” is distinct from the other two stories from “The Kolyma Tales” discussed here in that it features at least one identifiable hero as its protagonist, rather than a mere object of abuse who has to resort to taking pleasure in small, inconsequential acts of resistance. (He is also named after a Cossack who rebelled against the Tsar in the 18th century, which suggests an association with a bolder type than most of the political prisoners in Shalamov’s camp.)
In contrast to accounts that are more likely from Shalamov’s own experiences, this story focuses more on the act of resistance than the form of punishment being resisted. Pugachev and his companions know they have little chance of success, but attempt the escape anyway. One may say that this ill-fated escape plan was an act of heroism, undertaken as it was with little hope of tangible success: It may therefore be interpreted as something committed for freedom, and not for the sake of a necessity. Major Pugachev takes action, and, even when his doomed escape attempt fails, admires the courage of his collaborators and clearly experiences satisfaction in knowing they remained loyal and united in their act of resistance. But again, he feels this most strongly only after he realizes the plan has failed and there is no more he can do. Like the narrator of “condensed milk” who took pride in knowing he had manipulated an informant, even if he knew his actions had little effect, Pugachev resigns himself to the more humble pride in himself and his companions for having defied the authorities at all. He is proud not of what he has achieved, but of the principle of having resisted, and of having done so in concert and solidarity with his comrades:
«Но лучше всех, достойнее всех были его одиннадцать умерших товарищей. Никто из тех, других людей его жизни не перенес так много разочарований, обмана, лжи. И в этом северном аду они нашли в себе силы поверить в него, Пугачева, и протянуть руки к свободе. И в бою умереть. Да, это были лучшие люди его жизни» (т. 2, с. 117).
This sort of solidarity among the prisoners is also apparent in «Сгущенное молоко». In the scene where the narrator eats the condensed milk procured for him by Shestakov, his fellow prisoners hand him a spoon and look on while he eats, not enviously, but in a sort of empathetic enjoyment of their comrade’s privilege in enjoying this uncommonly luxurious food:
« - Дайте ложку, - сказал Шестаков, поворачиваясь к обступившим нас рабочим. Десять блестящих, отлизанных ложек потянулись над столом. Все стояли и смотрели, как я ем. В этом не было неделикатности или скрытого желания угоститься. Никто из них и не надеялся, что я поделюсь с ним этим молоком. Такое не было видано - интерес их к чужой пище был вполне бескорыстен. И я знал, что нельзя не глядеть на пищу, исчезающую во рту другого человека. Я сел поудобнее и ел молоко без хлеба, запивая изредка холодной водой. Я съел обе банки. Зрители отошли в сторону - спектакль был окончен. Шестаков смотрел на меня сочувственно.
The narrator suspects Shestakov’s motives, but assumes the prisoners in his own rank to be “disinterested” (“бескорыстен”), he “knows” they do not expect him to share. In the setting of the gulag, this is another source of humanity: The knowledge of loyalty and empathy among fellow sufferers. This is what singles Shestakov out: he is obviously privileged, obviously has not experienced the same suffering the narrator has. The narrator notes earlier in the story:
«Мы отошли за бараки и сели на борт старого забоя. Ноги мои сразу отяжелели, а Шестаков весело болтал своими новенькими казенными ботинками, от которых слегка пахло рыбьим жиром.» (т. 1, с. 63)
Perhaps the narrator’s suspicion of someone so privileged is not just due to his proximity to the authorities, but also implies that those who share suffering both trust and respect one another because they have seen each others’ limits tested by subjection to shared adverse circumstances. In any case, it contrasts with Shalamov’s description of his fellow manual laborers.
Shalamov’s stories therefore show how an individual’s humanity preserves itself in a dehumanizing context in two ways: in the pleasure and pride taken in small achievements of resistance, and empathy among people who share the same suffering.
This hope, which survived in the face of deliberate attempts by organized authority to break all hope and the will to resist in those it acted upon, is a small but essential one. It does not imply that all forms of totalitarian power will eventually break down, exhausting themselves in the attempt to destroy a basic characteristic of humanity that cannot be destroyed. It does not imply that people are stronger than authoritarian forms of control. But it does imply that totalitarian control is never entirely total, that human beings do not become automatons or animals even in the most desperate, squalid, and painful conditions that a dictatorial state can impose.
Source:
Шаламов, Варлам. Колымские рассказы, в двух томах. Москва: Информационно-издательский центр «Наше наследие», 1992.
What’s more ancient than the Russian story?
After Tolstoy’s rhetoric and Dostoyevsky’s mad preaching came wars, revolutions, Hiroshima and the concentration camps, denunciations and firing squads.
The larch-wood deposed the scales of time, put human memory to shame, recalled the unforgettable.
The larch, that saw the death of Natalia Long-Arm and saw millions of corpses, immortal in Kolyma’s permafrost. The larch that saw the death of the Russian poet lives somewhere in the North, to witness, to cry out, that nothing has changed in Russia – not fate, not human malice, not indifference. Natalia Sheremeteva told all, wrote down everything with her sad strength and faith. Larch, whose branch came back to life on a Moscow table, was already alive, when Sheremeteva rode her sorrowful path to Berezov, so like Magadan’s path to the Hunters’ Sea.
The larch shed, actually shed a smell, like juice. The smell changed to color, and there was no boundary between them.
The larch in the apartment in Moscow breathed to remind people of their human duty, so people would not forget the millions of corpses – people killed in Kolyma.
The weak, persistent smell was the voice of the dead.
From the sake of the dead, the larch dared to breathe, speak, and live.
For a resurrection, strength and faith are needed. Putting a twig in the water is not everything, by a long way.
“Блокпост” и ”Дом дураков” являются два зрения на чеченской войне. Одно не судит ни русских солдатов ни их врагов, и другое представляет неоспоримо благожелательное изображение и чеченских и (некоторых из) русских воинов. Кажется, что “Дом дураков” имеет простую цель показать, как любовь может изменять мир: Оптимизм этого фильма иллюстрирован поведенией и складом ума главной героины, которая верит, или по крайней мере хочет верить, что может пожолить конец всему конфликту и всей борьбе, играя на аккордеоне и всех заставляя танцевать вместе. Трудно сказать, согласны ли режиссёры со своей милой героиной, и в какой степени. Есть в фильме видная ирония: Изображение психиатра и некоторых из русских армейских офицеров и солдатов станет почти слишком нелестным. Русский офицер, показывающийся в конце фильма является карикатурой, а не персонажом.
Можно спорить, что “Блокпост” не так интересен из точки зрения искусства фильма. Сюжет несложен и неоригинален: Изображает отделения солдатов рыкободящего контрольную точку (блокпост) в Чечне, и вспоминает много других военных фильмов. Но по–моему, этот фильм вероятно прямее. Режиссёры не беспокоятся с продвижением простое сообщение пацифизма.
“Питер FM” белее болшинства русских белух: Сюжет так лёгок, что кажется, что фильм не бы имел ни эстетического достоинства ни ценности как развлечение без оживлённых игор актёров и кинематографические элементы. К счастью, кинематография так ловка, что посмотреть этот фильм является польным удоволствием. Киносъёмка по всему фильму творческа и интересна, и компенсирует отсутствие сложности сюжета: Фильм не глубок, но создатели его создали с осторожностьем, и вниманием на подробности.
Критики власти в фильме немножка слабоумные и беззубые, но содействует неплохую мягкую сатиру на милиции, хозяинах, и начальчиках. Фильм очень западен. Не только неуважительный, но и нуждается страдание и противоположности эмоции, которые находятся в болшинстве русских фильмов: Несколько зрителей может быть размышляют, почему режиссеры хотели создать другую романтическую комедию, по западной стили. Одна рецензия на imdb.com утверждает, что фильм выражает русскую интерпретацию любви, но по–моему, оптимизм персонажов, предубеждение за молодых, милых, смышлённых людей (включая архитектора, который собирается принять место в Германии), и осуждение фигур властей, доказают, что Питер FM — типа фильма которую Балабанов наверно не бы любил, из–за западного влияния.
С другой сторон, хотя отношение к власти и молодёже довольно западно в фильме, можно утверждать, что его отношение к любви — русское: Есть в фильме видное чувство смирения с случайностей, и тема невозможности найти смысл или основание в романтических чувствах, напоминающие “Иронию судьбы”. Не говоря уже о роли судьбы в главном сюжете, есть, например, одна сцена, в которой подруга главной героины Маши сомневается, должна ли она ходить на свидание с неким мальчиком, и Маша ей говорит, что решение очень просто: Только надо спросить себя, хочет ли она или нет. Но это, по–моему, тема в болшинстве романтических комедий, не только в русских комедиях.
Фильм неплохой, и наверно один из лучших романтических комедий, которые я увидел, но по–моему не очень оригинален, и почти не помогает движение вперед способенного искусства русского кино.
Этот фильм возымеет странный эффект на зрителе. Фильм водит повествование о телесно непривлекательном молодом человеке, живущий в неименованном городе похожом на Санкт–Петербург. Алёша — инертный, неэнергичный, несчастливый, и безнадежный. Живёт с бабушкой. Она ему покупает одежду, к изумлению красивых продавщиц, и к досаде Алёши. (В болшинство времени фильма, он носит ужасную футбольку, которую она настаивает, чтобы он надевал.) Но его жизнь меняется когда два незаметных чиновника просят его сотрудничество: Они хотят, чтобы он становился “подопытным кроликом” в гоцударственном эксперименте, в котором они заставляют его считаться красивым и сильным.
Когда его начинает проследовать мысли безупречного варианта, и он видеть этого варианта его собственной личности везде, он решается добраться до истины сам. Его бесцельное путешествие и встречи с необычайными персонажами – истерическо смешны, и напоминающие об Одиссее или “Поэме” Гоголя. В самом деле, стоит излагать вопрос: мёртвые ли все души изображанные во фильме? Враги героя – фигуры головорзы или фигуры власти с тайными стремлениями, которые не медлят использовать насилию против его когда не сотрудничают с ними. Болшинство его “друзьей” — обманы с лицемерными добрыми стремлениями, которые убеждают себя, что на самом деле помогают героя.
Сатира в фильме – язвительна. Персонажи, в том числе главный герой – сюрреалистично, чрезмерно, смехотворно странные, но тем не менее жизненно правдивые. Кто не знает кого–нибудь похож на психолога Алёши? Эта девушка – нелепая, жизнепадостная оптимистка, которая советует Алёшу, чтобы “бросил” его чувство надвигающейся опасности, будто легко. Она имеет привычку играть и ерзать глупыми игрушками, например шуточными зубами, на рабочем столе, где она получает звонки от пациентов. Кто не познакомился с обманщиком как юрист правы человека – к которому Алёша призывают помощь. Учёный, который продумал эксперименты холодный, горкий человек, но может быть – один честный из всех персонажов.
Этот фильм – трудно понимается, но можно оценивать его ловкость и сумасбродный юмор.
1. По–моему, этот фильм белее болшинства русских чернухов, но это –– сказать немного. Фильм, изображающий так много страдания не может быть белухой, но фильм с таким невероятным хорошим концом, который зависит от доброты одного из «злодеев» не может быть чернухой. Когда мы смотрели этот фильм, я друзьям сказал, что этот фильм почти слишком простой чтобы быть настоящий русский фильм. Мне казалось, что с простым сюжетом и чувством оптимизма, этот фильм доступнее и легче посмотреть болшинства русских фильмов, хотя труднее посмотреть болшинства голивудских фильмов.
2. Ну, не знаю, как лучше будет ответить этот вопрос, потому что я никогда не прочитал всю книгу и не знаю, как Толстой развивал эту тему в конце. Я просто вижу, что этот фильм изображает некоторый род семьи в детдоме, где есть много детей, которое смотрят старшие девочки. У старших мальчиков есть организация, которая похожа на семью мафии, с собственным законами поведения. Кажется, что все хотят «счастливую семью» как та, которая поджидает Ваню в будущее. Но Ваня сам просто хочет узнать, кто он, до того как он потеряет, может быть навсегда, возможность знать своё собственное происхождение.
3. Ну, я не увидел «Вора», но сходство имен видно предпологает, что режиссер хотел, чтобы зрители сравнили персонажов. Я прочитал резюме «Вора» на imdb.com, и мне кажется, что похожесть межды персонажами и их ролями –– очевидна. Оба –– живущие в трудном положении отцовские лица для главного героя (ребёнка) в фильме. Оба иногда ушибают a иногда обучают ребёнков. Это показывает, что люди с властей в трудной ситуациях нужны быть строгим.
Кевин Брондум
Рецензия на «Возвращение»
Возвращаясь к семье после отсутcтвия двенадцати лет, отец приносит с собой больше проблем и смущения, чем раньше существовали в их жизнях. Этот артистический но непомпезный фильм, с простым названием «Возвращение» –– это история так простая и скпомная как его название, но одновременно сложная, бездонно глубокая, мифическая и потусторонняя. Мы, зрители, понимаем, что драма, которую мы смотрим не только об отце, который привозит с собой отдалянных сыновей на рыбалку, но нам почти не важно обнаруживать глубже значение, потому что красота кинематографии так увлекательна.
Сюжет фильма отделяется в семь дней, которые два мальчика проводят в компании отца которого не видел на двенадцать лет. Он одажды возвращает домой без доклада и запросто собирается на поездку с сынами. Мать мальчиков регирует с удивительным стоицизмом, не показывая гнев, ни даже удивление, о том, что муж вернулся; она просто решает принять его без вопросов или противоборства. Это наверно бы являлось проблемой, если «Возвращение» только бы был фильмом Одна рецензия, которую этот критик прочитал на сайте amazon.com, предположила, что есть библейская аллегория в этом фильме. Другая сравнивала персонажа отца с возвращающимся домой Одиссеем, так обозначая, что жена –– Пенелопа. Но режиссер сам не одобрял, чтобы зрители искали чистые, легкие пояснения событий в фильме. Фильм не должен пониматься ни просто как аллегория ни просто как буквальное изображение сломанной семьи. Ни то ни другое объяснит по достаточной мере значение этого сложного фильма. Надо понимать фильм на обоих уровнях, и одновременно понимать, что даже это не хватит.
Есть другая причина, по какой не надо сделать попытку объяснить «Возвращение»: Фильм может и должен пониматься просто как отличное произведение искусства, а не как социальный аргумент. Фильм задает больше вопросов, чем отвечает. Занимается болше красотой и тайной человеческого существования, чем разумом и логикой. Спращивать какая цель у фильма –– это мимо цели. Пока обстановка обостряется между сынами и отцом на своем поездке, зритель не только наблюдает, но и чувствует внутренные кризисы персонажов, благодаря искусного употребления сумеречного и солнечного света, свежих, разных зрений киноаппарата, и замечательных исполнений актеров, по очереди пылкие и тонкие. Но есть неизбежное чувство, что фильм изображает, что–то даже болше и более универсально, чем пленительная история этой семьи.
Я сомневаюсь, что есть только одна правильная интерпретация этих больших тем. Сила фильма отчасти зависит от его двусмысленности. Другие критики предположили идею, что сюжет является библейской аллегорией, но не обращающий внимания на вероятное намерение режиссера, символы в этом фильме не должны иметь ни библейские ни даже христианские значения: Действия папы, его непонятные разговоры по телефону, его туманные цели, и полная неизвестность о вопросе, где он был –– может символизировать непостижимую тайну Бога, или просто изображать тайну действий взрослых с точки зрения болшинства детей. Это видно, по крайней мере, что отношения между отцом и каждым из его сыновей обознают разные возможные реакции на малопонятную власть. Андрей –– верующий, a Иван –– скептик. Фильм в конечном счете не осуждает любого из двух сынобей. Оба в конце носят ответственность за последствия их поведения.