Testament to Lenin is a testament to good television. When the occasional serious series comes out in the states, it is either for a young audience hungry for action and melodrama, or for the older generation whose sentiments lie with bourgeois literary giants who are portrayed on public television in costumes that cost as much as the actors. If, and when, Testament to Lenin is given subtitles, it will be an occasion that both the younger and older generations of the English speaking world can respect.

The main character of the series is Varlam Tikhonovich Shalamov, a poet, writer, political activist, and prisoner of the forced labor camps—or gulags—for about 17 years. The series follows the story of his life in more or less historical sequence. We see how and where he grew up, his brief university years, the long terrible time in the camps and finally his death. The mood is rarely bright, and the moments of freedom and happiness are caught in dark opposition to the drudgery that dominates.

The presence of an oppressive force is impossible not to notice. Stalin is only peripherally mentioned, and this is a significant point. The relationships of domination and fear were perpetrated on a very personal level. In many cases, and in fact throughout the series, the arbitrariness of identity was glaring. Why one man was a prisoner and another a guard seemed to be a matter of luck more than logic. Regardless, really the only times the oppressive atmosphere was absent was during Varlam’s childhood and the brief period when he was living in Moscow before he was sent to a guarded sick-house. Even so, those times weren’t completely carefree either. Either war or imprisonment was imminent.

At times, however, we are lifted from the darkness through acts of goodwill. Towards the end of the series, Shalamov is severely punished and is forced to stay in an unprotected cave for days in winter. His health already so poor from the years of malnourishment, cold, and hard work, he is nearly broken. He is taken to a hospital to recover, and there he meets an old doctor who takes pity on him and allows him to train as an assistant. Those few weeks, months perhaps, were so different from Shalamov’s time in the gulags. At the clinic he was respected for his intelligence, given food and rest, even allowed to take leave. Such an act of kindness was only possible where the brutal dichotomy of ruler and ruled was altered to a matter of knowledge and helplessness. Even Stalin got sick. Shalamov the doctor was a fitting role. Even from what we are shown of his childhood, a passion to save and forgive is visible, and whether it was faith in God or humanity is of little importance, as the disparity of prisoners and police alike during those times was so great.

During his childhood, Varlam was raised to respect literature and dissidence in so much as it was an attempt to speak a truth over the din of politics. We see him reciting the Russian greats by heart and giving food to the pre-revolutionary writers whose beliefs landed them in something of a “safe-house”. Portrayed somewhat idyllically, Varlam’s home and family was loving, if not strict, ruled by the father, a devout priest. Varlam was expected, but refused, to kill a lamb, and more than pointing to his righteousness, I think it reflected his unwillingness to subscribes to traditions he deemed immoral. As an adult and faced with the decision to plead guilty to false crimes and thus be forgiven, Varlam refuses outright, and pays the severe consequences. The innocence of Varlam’s childhood—although it was likely no more innocent than those of his peers—stands in utter contrast to the rest of his life. It was, perhaps, a reflection of the innocence of a country on the brink of an era of untold hardship and destruction for all classes.

Varlam’s acceptance into the university was another crucial moment of his life, at least, once again, in comparison with what was to come. It is ironic that he took an interest in Soviet law—the same system of law that would legitimately condemn him to three decades in prison for criticizing Stalin. It was in Moscow that he met the group of activists—inexperienced and foolishly hopeful as they were—who offered Varlam the opportunity to engage in political debate and action. It was also during these years that Varlam first fell in love. The fact that he would be so long without female companionship, again, makes the romance that much more meaningful. He was, of course, arrested soon after, and essentially meaningful relationships with people ended there for Varlam.

Thus begins Varlam’s stint in the gulags. He was eventually sent to the east, to northern Siberia in Kolima, where he feels most poignantly the reality of his situation. In my opinion, the gulags of Kolima were portrayed with good effect and taste. Not exceedingly complex to begin with, the dark-wooded barracks, the observation towers and the barbed wire appeared ominous, but often not as gloomy as the surrounding forests in the dead of winter.

The acting in Testament to Lenin was well done, although the lack of relationships between characters at times placed too much weight on Varlam’s character. The actor who played Varlam during his time in the gulags, displayed well the life of a man more or less reduced to an animal existence. We are given the image of a unique man; strong, proud, and creative, and one who saves himself from being completely broken. We see the character struggle with God, with the brutality of the guards and officers, and with the horrible day-to-day conditions.

Over the course of the series we watch Shalamov grow up and grow old. His passage of life is a metaphor for Russia’s passage, one that is bounded and cold-hearted, courageous and ruthless, yet creative and passionate. I believe the director wanted to reanalyze an important part of Russia’s history as it was reflected on the body of an artist and activist. It is easy, I think, to fall into the type of historical analysis that takes the leader as the best way to understand an era. And while Stalin’s policies certainly affected countless people, I think it is an interesting approach to reverse that schema. The creative element of the series was critical —that is, the continuing storyline of Shalamov’s literary work—as it pulled Varlam out of the masses of prisoners and showed the emotional side of the hardship. In his work the struggle of all men is reflected, and it is this universality that likely made Varlam a good choice as a character for such a story.

Moreover, I believe the director wanted to make a historical piece that took a different stance on Stalin’s era. The Great War of the Fatherland is usually what has been chosen as the focal piece, but here the director chose to focus on a “soft spot” in Russian history and of the Russian character. The middle of the 20^th century, however, was a time of guilt and pain for humanity across the globe. In Testament to Lenin, there is a cry for hope, a cry for forgiveness. There is no action or romance that drives the story; rather it is survival and suffering, and it is the suffering that holds the audience. However, it neither glorifies nor marginalizes the lives of the affected men. Rather, it is an attempt to show the injustice and creativity that persisted during the Soviet Union. The director’s goal, then, in this sense, is not very different from that of the many artists that were sentenced to serve in the gulags. What distinguishes the director’s project from that of Shalamov’s then, is his medium and historical position.

Thus film and half a century have placed the director in a position to comment on the life of the poet Varlam Shalamov. Film, as a medium very different from the written one, offers a visual and audible account of the creator’s work. It is nonetheless restricted to a specific time and place, and is therefore unable to follow the story of a man and account for all the forces that shaped his life. Testament to Lenin seeks to portray the people of the past as essentially powerless to determine their own lives beyond words and experiences. The forces of ideology and violence mitigated the destruction of the soul, but those who had faith, like Shalamov, knew that honest and talented expression would find its place somewhere in the future. It is possible that the director wasn’t trying to give an account of the past in order to comment on the present, although as an outside observer, I will make the argument that he was, regardless of his own intentions.

Freedom of speech is a sacred and dangerous right, depending on where your allegiances lie. It was made clear in Testament to Lenin that the power of the word was still greatly respected, although feared by those in power. Shalamov was a paradigm of this fear, and therefore a champion of resistance. He had modesty entangled with the natural world and eternal processes; spirituality combined with commentary on the ruthlessness and sacrifice of mortal men; these attributes helped mold a style imbued with nihilism and traditional wisdom. Many of these themes were accurately portrayed in Nikolai Dostal’s Testament to Lenin.

It is difficult to understand why men act as they do; to understand why we do not have right now the wisdom history will offer in the future. Testament to Lenin is by any standards dark. We can be thankful that that era has passed, and be hopeful that as such it will not be repeated. But we are reminded, or forced to realize, the depth and significance of one man’s life. The courage to persevere amidst hunger, death, and cold; the belief that ultimately meaning is communicable and change will come; this is what we are shown Varlam Shalamov embodies. 

 In Kolima it smells only of mountain rose-hip – ruby flowers. Neither the rosy, coarsely molded lily of the valley, nor the violets, the size of your fist, nor the emmaciated juniper, nor the the evergreen elfin wood give off scent.Only the larch fills the forest with its anxious, turpentine smell. At first it seems that the smell is one of decomposition, of corpses. But in becoming used to it, one inhaleс the scent deeper and realizes that it is the smell of life, the smell of northern resistance, the smell of victory.Moreover, corpses don’t stink in Kolima—they are too depleted, too robbed of life, burried as they are in the permafrost.No, the larch is a tree, unsuitable for romance, and from such a sappling romance will not ripen. Here the word springs from a different depth, from another stratum of human feeling.Man sends by airmail a twig from Kolimá, not intending to remember himself. Not the memory of himself, but the memory of those millions killed, tortured to death, who were layed in mass graves to the north of Magadan.

RUSS 446 spring 2008

Prof. Arlene Forman

Вторая рецензия:

«Возвращение» – режиссёр Андрей Звягинцев

Два братья бегают домой, и удивляют найти там их отца, который двенадцать лет был отсутствующим. Но мама равнодушная, и разрешает его спать в самой тоже кровати, и после «последнего ужина», отец говорит, что поедут на рыбалку. Два братья конечно рады поехать, но проблема такая - во первых, не знают ли он их настоящий отец, и во вторых, у них много вопросов, на пример; Где он был? Почему уехал, и через двенадцать лет возвращается без одного слова? Хороший ли он? И эти вопросы, которые братья не вслух спрашивают, тоже для зрителей. Но мы не получаем все ответы.

У старшего брата (Андрей) есть лучше отношение к отцу младшего (Иван). Но всё такие отношение между детьми и отцом не очень хорошее––отец ругает братьев и кажется, что хочет делает своих детей мужиков через свою силу. После того как отец меняет планы и возит сыновей не на рыбалку, а куда–то где у него личное дело, есть важный момент, который происходит на пляже. Иван сердится, что свой отец бил его, и берет нож, чтобы его убить. Не получается, зато интересно, что тема совсем не новая. В книге «Братья Карамазовы», на пример, видится как братьям вместе, храбро и с сильными чувствами надо терпеть и сражаются, чтобы найти свои места и пути в общем мире.

Критики говорят о том, что в «Возвращении» есть много религиозных метафор. Соглашаюсь, что отец иногда появляется как он будто бы Христом, но это мне не самое главное. Главнее, роль патриарха и образ как вырастут дети над строгим отцом––буквальным или общественным. Значительно ли смерть отца в конце фильма для современной российской культуры? По–моему, это знак ответственности и свободы молодого поколении. Видно сейчас, как Путин стал чуть народным отцом, и более того как православная церковь отказывает более сильное влияние в личных жизнях российских. Но всё–таки для молодёжи растёт новая, западная культура, в которой существует возможности чтобы выйти из традиции (отталкивать «отца», н.п. Бога, родителей), или спасать то, что для них главное (н.п. солидарность, общие ценности).

С одной страны, В «Возвращении» ясного героя нет. Женщин почти нету, и главная роль идет к маме в начале. Она мягкая, особенно когда приедет муж, ничего не спрашивает. Но можно сказать, что братья сильные из-за того, что у них отличная, верная мать. С другой страны, мужчины отражают разные персонажи.

В целом, мне очень понравился фильм. Тёмный но не грустный, убедительный но не самодовольный, скромный но не слабый, это как будто бы режиссёр хорошо учился в университете. Имею виду, что фильм учёный и он приятный просто смотреть и ценный смотреть, чтобы его исследовать.

Honor Code:

AE

В отличии от других, российских военных фильмов, в “Живом” есть мало крови, антагонист совсем не ясный, и, конце концов, это о внутренной военне, не буквальном. Что наши решения и действия иммеют обстоятельства, с которыми надо жить и с удачой решать, это не новости, зато, в “Живом” этот ход идёт по–другому. Дело о том, что приведения его друзья, и втрое обсуждают моральные проблемы (связены с военной) которые большиствам населении не важные или не видные. Мне не понравился что опять мурской герой, который ест проблемы найдти хорошие отношения и к людям и оссобенно к девушкам. Мать его бедная, девушка слабая, жена свяшеника беременная, медсестра эмоциональная – понятно что военна обычно повляет мальчиков, но всё такие было бы свежое если кто–либо снял фильм с женской героиной.

http://www.kinokultura.com/2007/15r-island.shtml

На сейте peцензии “Острова” негативная. Mark Lipovetsky пишет что фильм почти без вопросов, и более менее сделан для духовентсва, или точнее, значение фильма сзязано с новыми идеалами церква. Зато, фильм стал очень популярным и в России и за границой. Липоветский говорит о том, что во первых, что герой, как в истории России (Сталин, Иван Грозный), был грешником – даже убийцой – но через Бога и церкве, или с Богом, станет святого. Во вторых, в отличии от западных фильмов, которые тоже боролись с проблемой существовании Бога, фильм Лунгина включает в себя предположение что Бог есть, только верить надо. Так что фильм, по–Липоветскому, без борбы дла значении. А когда фильм спрашевается кое–какой ворос, (на пример, злой ли отец Анотолий), не пытается ответить. В конце говорит, что правoславное церкве играет репрессивную роль в творческом обществе.

1944 г.: Два человека плавают на барже во время войны, и вдруг Немецская корабль прийдёт и солдаты всходят. Говорят моряку, что ему надо убить капитана, чтобы жить сам. Моряк стриляет друга, а потом Немцы взорвали баржу. Найдут живого моряка монахи.
1974 г: Бывший моряк стал монахом, и его зовут “отец Анотолий”. Он сильно работает и совершенно бедно живёт и ведёт себя по–разному других. Но всё такие, или из–за этого, люди его уважают, даже считают что он святой, кроме главного отца Джоба. Но отец Анотолий совсем не счастлив, потому что у него вина убиства невиного. Не смотря на то, что он странный человек, приходят товарищи, искающие исправление или советы.
Однажды приедут кое–какой отец и своя дочь, которая сошла сума. Сразу отец Анотолий понял, что это самый тоже капитан, которого он давно убил – но он жив, и без возмущении. Спасает дочери Анотолий, и через некоторый час, решает умереть. Хоронят его быстро с грустном и уважением.

Говорят о том, что фильм лучший пример отечественного индепендента, а если правда, мне страшно больще смотреть такие. Да ладно, бюджет был очень маленьким (около трёх тысячи доларов), но всё такие они могли бы сняли его по–корочшее. Не скажу, что фильм скучен; наобарот он интересен, зато я точно не видел как он так особен в отличии от других фильмов, которые мы смотрели. Как в “Марсе”,  в “Пыли” видится чуть абсурдизма, и страные, не здаровые отношения между людями; как в “Водитель для Веры” есть важная роль сил людей государства (спецслужб); и как в “Удальённом даступе”, Лёша (он похож на девушку) боится дружаться, негде и совсем не найдёт любовь, даже дружбу.Станет ли он жертвой своих простых желаний по слабости, или из–за жестоких планов тех, которым хочется идти дальше по пути науки? А кто же Лёша? Конечно не обычный герой, а может быть в нём воплащает (ещё раз) трудность жизни в России, или нехватка личнего значении для каждого? Кажется что никто не хочет брат ответсвеность.  Есть какое-то моральное значение в фильме? Я бы сказал, что у жизней простых людей иногда есть опыт мира сильнее, чем у тех, живущих как-то “выщее”. 

Фильм идёт с сыром, грустном образом; тёмно, Лёша стремится к идеалу стать мужиком, примером новой России. Сила получается только через обманы, и я спрашу, существуют ли честные, хорошие действия для режиссёров в соверменной России? Или покаживают нам бесполезный аспект желания геройа и мечты старого поколения?

Русское кино так тяжело! Ваня Сольнцев авляется личная ответсвеность, внутреняя сила, и мораль. Такой характер другие персонажи не имеют. Мохет быт все персонажи символизируют сроки истории России и Советского Сожза, как пишет Elena Monastireva-Ansdell на сайте kinokultura.com.

А кто такой “отец” в этих фильмах? В фильме “Вор”, есть мальчик, который ищет отца, но совсем не найдёт, потому что мужик (которому зовут отец) только себя интересует. Отец там злой, неприятный, но он выполняет необходимости семьи. Он нам не нравится, и похоже на отца в “Возрещение” из–за того, что думает что ему отвественость выучить детей как по–настаящему стать русским мужиком.

“Итальянец” живёт против идеалов капитализма, потому что он верит, или просто чуствует, что поехать в Италию это цель этой женщены. Ваня верит что в России можно найдти хорошую, правильную жизнь, не смотря на все сложности и плохих людей.

Польностью, мне очень понравился фильм. Ваня очень самоуверный мальчик, и действует не считаясь с советами “семьи”, то есть старщих мальчиков. Конец фильма мне по менще нравился. Всё будет в порядке с ними? Нашёл маму, а где отец? Может быть ему надо будет ещё терпеть как он начинает вырости без отца. А как он сначала пропал в детский дом? Мама бросил его или что ли? Важно ли это для фильма?

Рецензия: «Русский ковчег», Сокуров, Александр (2001)

Фильм Сокурова «Русский ковчег» совсем не обычный. Снял его в Государственном Эрмитаже одним дублем, постоянно; мы входим через комнаты, мимо картин, и сквозь двери в нелинейном времени, чуть как мечтаемый турист. Через фильм, Сокуров  говорит о том, что в двадцать первом веке есть в России—как у нее всегда была, по разному—проблема о личности. Личность России—это или западная, или восточная, или что-то середина? Сокуров использует Эрмитаж как зеркало исскуственной жизни, и показывает, что большинство личности русской культуры придет из Европы, но это не так просто. Эрмитаж––это и музей и дворец. Сокуров запечатлевает на плёнке комбинацию время как пространство и отношения между людьми в своих образующей среде разных культур и исскусств.

Есть два героя в «Русский ковчег»—диктор (Сокуров сам) и французский писатель Маркиз Astolphe Custine. В отличие от иностранца, который критикует Россию, диктор обычно слушает, а иногда отвечает; так нам ясно, что Маркиз часто говорит из–за надменности. На пример говорит, что Пушкина прочитал на французском, и не был ничего особого.

Когда диктор и Маркиз ходят по комнатам, они видят исторических фигур—Петра I, Екатерину II, Пушкина, Николая II с семьей и т.д., но все они, конечно, жили при царской империи, так что Сокуров не представляет важных фигур советского времени. Значит ли это, что искусство умерло в России под властью Ленина и Сталина для Сокурова? Так кажется, а точнее фильм, представляющий исторические взгляды свободы художников под властью, умер во время советского союза. Но может быть то, что умерло, было не русский фильм и искусство, а европейский эстет. И так мы пришли к понятиям Европы и история в фильме.

Будущее и прошлое, Россия и Европа играют большие роли в «Русский ковчег»[1]. Они вместе существуют в Эрмитаже, и, не смотря на то, что мнение Сокурова относится веру тому, что личность России сильно связана с Европой, она не зависит от истории, даже от действий человечества. Но она охрена в душе народы, и поэтому можно сказать, что у неё особый характер. Кинокритики говорят о том, что Сокуров прославляет аристократическую жизнь и не даёт Россию отечественный характер, но, по-моему, Сокуров правильно принимается за проблемы современного искусства.

Фильм закончится в большом зале, где люди танцуют, (наверно один из последних царских танцев), и после того, как Маркиз остался и диктор пошёл, мы находимся на берегу Невы, и видим тёмную, бурную воду. А диктор говорит, что Россия и своя культура поплавает для всегда.

Чувства фильма на конец хорошая и оптимистическая: хотя культура в России надо была много пережить, и понимать её совсем не просто, она всё-таки особа и важна всем.

[1] Hashamova, Yana. Russian Review, volume 65, issue 2, pp. 250-266, April 2006

Исстория так извесен, а переделки так разны! И вот эта, по моему хорошая от того, что она ещё раз усиливает универсальную привекательность старого рассказа и боллее того показывает важные социальные проблемы, существуюшие и в России и в Америке.Не один человек виноват за сложности жнзни Павлика, а общество вообще. Счачала фильма некто рад что Павлук приехал, даже что он жив. Как чудовище, его создание непонятное, но через несколько дней видем как семья (особенно Аня) привлекают к ему. Он стоит, в беспокойных глазах семьи, их помощь и может быть их уважение. К сожалению, эти чуствы не продалжаются. Признавая страность и терпение Павлика, из–за того что он навернно в Чечне, мать боится и приказает Юлику выгнуть Павлика…